– У меня прибавилась пара недостатков, пока мы не виделись, Стаси, мальчик мой, – грустно улыбнулся он.

– Кое-что я уже заметил.

– Там тебе досталось?

– Сначала нет. Тюрьма в Каире не хуже, чем где-нибудь еще. Вот в каторжном лагере действительно чуть не загнулся. Хуссейни, наверное, свихнулся после Шоная. Ему чудились евреи под каждой кроватью.

Он удивленно посмотрел на меня, и я стал ему рассказывать. Когда кончил, Бёрк утвердительно кивнул.

– Я уже как-то видел человека, с которым произошло то же самое.

На некоторое время за столом воцарилась тишина, будто он не знал, что сказать. Я налил себе еще чаю и взял сигарету из его пачки. Дым перехватил мне горло, словно вдохнув кислоту, я на минуту задохнулся.

Он поднялся с весьма озабоченным видом.

– Что с тобой? Что случилось?

С трудом переведя дыхание, я указал на сигарету.

– Есть кое-какая польза от пребывания в местах не столь отдаленных. Ощущение такое, словно закурил впервые в жизни. Не волнуйся, привыкну.

– Но зачем тебе привыкать?

Я затянулся еще раз. Мне стало гораздо лучше, и я улыбнулся.

– Согласен с Вольтером. Есть удовольствия, ради которых стоит укорачивать жизнь.

Он нахмурился и бросил окурок через балюстраду, как бы не в силах примирить то, что я только что сказал, со своими собственными убеждениями. Для него мужчина – настоящий мужчина – был полностью независимым, волевым субъектом, контролирующим свой внутренний и внешний мир, не имеющим страстей и пороков.

Теперь, когда он сидел неподвижно на стуле, слегка нахмурясь и устремив отсутствующий взгляд в пространство, мне удалось рассмотреть его лучше. Это был он, Шон Бёрк, лучший, совершеннейший из людей войны, какого я когда-либо знал, прирожденный солдат. Ахиллес с неуязвимой пятой. Но все же что-то с ним происходило. А что? Как я уже говорил, он никогда не улыбался, как будто нечто страшное случилось с ним в прошлом, оставив в его душе глубокий след. Уверен, армия, только армия настоящая – его истинное призвание. По всем меркам, его ждала головокружительная армейская карьера.